Проголосовать, оставить комментарий и скачать полный текст книги можно в конце странички!
Заявлено на конкурс - "Осенний выбор Города-2009"
Вниманию читателей представляются три главы романа "ПСЫ ГОСПОДНИ.DOMINI CANES", дающие представление о стиле произведения, языке авторов.
Александр Уралов, Светлана Рыжкова
ПСЫ ГОСПОДНИ
DOMINI CANES
«Когда говорит он ложь, говорит своё;
Ибо он ложь и отец лжи».
(Иоанн VIII, 44)
ПРОЛОГ
Маленькая смешная планета Земля. Влажный каменистый шарик с копошащимися комочками слизи на поверхности. Со взлётами духа и падениями нравов, с цепким умом некоторых и таким трогательным невежеством остальных…
Тысячелетия глупости и страха…. теперь он был готов принять всё это.
Его время пришло.
Время новых богов.
...о, эти страхи, их жестокая непреклонность, их предвкушение мучительного зла...
...это Нечто, облизывающееся во мгле...
ЧАСТЬ 1
Глава 1
Сашка
- Смотри, Сашка-дурачок куда-то воздух режет! Попилил, попилил! Эй, Сашка, собака рычит! Собаки за тобой гонятся! Р-р-р! – кричат мне дети, которые курят за школой.
Их хитрые обезьяньи лица белеют в тени тополя. Я знаю, что они хотят обмануть меня, но невольно ускоряю шаг. Ладони сразу становятся мокрыми.
- Стоять! Я кому сказал – стоять!
Я горблюсь и почти бегу. Они могут бросить мне камень в спину. В полиэтиленовом пакете, на котором написано «ТЦ «КИТ» болтаются бутылки. Они звякают и больно бьют меня по колену, потому что я изо всех сил прижимаю локти к бокам. Так неудобно бежать, но я всё-таки бегу, втянув голову в плечи. Огромная и неуклюжая тень бежит впереди меня, и я начинаю плакать, потому что боюсь наступить на неё и тогда… и тогда случится страшное…
Всё что угодно может случиться, да!
Они кидают мне вслед камень, но он пролетает мимо. Больше они не кинут – я уже на проезжей части улицы, где растянулась автомобильная пробка! Они испугаются, что могут попасть в пыльное стекло дорогой машины «Опель» и тогда водитель выскочит на раскалённый майским солнцем асфальт и выдавит им глаза. Я знаю, я уже видел это, я уже видел это! Тогда, давно. Я не помню, где это было…
Голова начинает болеть. Противные червяки прогрызают мне череп где-то за правым ухом. Прижимая локоть к ребрам, я пытаюсь правой рукой быстро-быстро согнать червяков, но нащупываю только коросту.
О, какой ужасный апрель!
- Ты снова себе голову расцарапал! – устало говорит мне Илья. – Опять попался? Ладно, не говори… и так вижу. Вот, суки грёбанные, неймётся им!
Я всхлипываю и стараюсь встать поближе к нему. Но его горнолыжные палки, с которых сняты маленькие кружки – Илья прикрепляет их обратно только зимой, когда много снега – его палки мешают мне прижаться к его ногам, как это могла бы сделать маленькая собачка с разбитой головой. Я не боюсь маленьких собачек, да и они не боятся меня. Но когда ко мне подскакивает большой пёс… их немного у нас во дворе, но они есть! - в голове сразу же начинается тяжёлый сиплый лай. И я почти всегда вдруг вижу снег у себя перед глазами, он налип на ресницы, от него онемели щёки и губы. Я поднимаю голову и вижу, как огромный чёрный кобель дышит мне прямо в глаза. Потом он возбуждённо отбегает в сторону и задирает лапу. Тоненькая струйка мочи брызжет на торчащий из снега бурый репейник. От струйки поднимается пар. Кобель нервно чешется и снова подскакивает ко мне, оскалив огромные белые клыки, блестящие от слюны.
«Лежать!» - с ленивой растяжкой цедит Голос и в голове моей взрывается бомба… вот и всё. И я понимаю, что лежу на земле, в грязи. Однажды это было в дождь, хотя в дождь я всегда чувствую себя лучше, и я лежал, скрючившись, в луже и кровь стекала прямо в пузырящуюся воду, в которой плавал раскисший окурок. «Winston one» было написано на нём, да! И тогда люди смеются… или пугаются и кричат сварливыми тонкими голосами. Или просто обходят меня, старательно не глядя в нашу сторону, а Илья ругается и тычет мне в бок наконечником палки. Он не может встать на колени, потому что у него от рождения странным образом вывернуты ноги.
Илья опирается на палку и выплёвывает сигарету, ловко продевая скрюченную левую кисть в ремешок. Иначе он не сможет удержать рукоятку. Левая кисть у него слабая. У него длинные нервные пальцы и он очень многое умеет. Видели бы вы, как соседки смотрят на него, когда приносят всякие электрические вещи в починку! А тётя Оксана как-то сказала: «Эх, бабоньки, золотые руки у парня! Кабы не калека, цены бы ему не было!» И все с ней согласились, да!
- Ладно, Саня, не реви, ты чего? Вон, здоровенный какой, а плачешь,- говорит Илья. – Двинули! Держим курс на «чайхану». Сдачу-то принёс? Ну, держи в кармане. Если Прошка захочет стрельнуть у тебя десятку – ты вначале мне скажи, я сам разберусь, понял? Ну, рванули?
Я с облегчением иду рядом с ним. С Ильёй всегда так – с ним спокойно. Он сильный и это знают все вокруг. Он доходит мне всего лишь до плеча, но он железный внутри и, наверное, его побаиваются даже милиционеры. Во всяком случае, когда мы проходим мимо здания, во дворе которого по утрам зычными глотками орёт ОМОН, приветствуя своего командира, и гулко лают в своих невидимых мне домиках служебные собаки, - то милиционеры, сидящие в будке на посту у вертушки, не обращают на нас внимания. А один раз Илья даже поздоровался с каким-то парнем в спортивной куртке, выходившим на улицу через проходную. Илья сказал, что это следователь Володя, и я испугался. Но следователю мы - слава Богу! слава Богу! слава Богу! – торопливо бормочу я, сам не зная, почему - следователю мы были не нужны.
Илья шаркает носками ботинок по асфальту, волоча ноги. Палки его – цок-цок-цок – бодро постукивают по бехатоновым плиткам, выложенным у подъезда магазина «Оптика для вас!» Зимой Илья поскользнулся на этих плитках и упал, сильно ударившись. Я не мог его поднять, потому что ему было больно. Я плакал, а Илья тихо ругался, пытаясь вытянуть правую руку вместе с палкой из-под себя. Зимой он вдевает в петли обе кисти, потому что руки мёрзнут даже в перчатках. Он порвал брюки на колене, сквозь прореху было видно голое синее колено в кровавых ссадинах. Я думал, что он умрёт, да!
Люди проходили и проходили мимо, а потом нам помогла старушка из 86-го дома, что на другой стороне нашей улицы, и мы пошли домой. Но колено у Ильи опухло и ещё долго болело. Он делал себе компрессы из водки, а его сестра поругала меня за то, что я не вызвал «скорую помощь». А как её вызвать, если телефон у Ильи был в нагрудном кармане куртки? А потом старушка помогла мне поднять Илью, и он сказал, что ничего страшного, надо пойти домой и всё. И я помог старушке донести сумку с картошкой до самого подъезда. Она живёт на первом этаже и окна у неё выходят во двор, где много машин стоят, уткнувшись носами друг в друга, как шашки на шахматной доске, когда играешь в «уголки».
А Илья ждал меня у подъезда. А потом мы пошли домой, и Илья попросил меня что-нибудь вспомнить из книг. Я сказал: «Из слов Антония становится очевидным, что демоны ни в коем случае не могут овладеть чьим либо духом или телом и не имеют никакой власти врываться в чью-либо душу, если сначала не лишают её святых помышлений и не сделают её пустой и лишённой духовных созерцаний».
- Откуда это? - спросил Илья, морщась от боли в колене. Его ноги загребали не совсем утоптанный снег – чшш-чшш-чшш.
- Шпренгер и Инсисторис, «Молот ведьм», - автоматически сказал я, думая о том, что боюсь. Боюсь того, что, наверное, Илья сломал себе ребро.
- Замечательно, - пробормотал Илья. – Ты же не помнишь ни черта. Имя своё и то забыл, а цитаты такие мудрёные выдаёшь, что профессор, да и только! И не понимаешь в них ничего. Ну, ладно, ладно, не хлюпай носом. Я же тебя не ругаю. Это я удивляюсь тому, какой ты начитанный. Слышишь?
Я – начитанный. Это правда. Только я действительно не помню ничего. Книжные слова иногда выскакивают из меня, как поезд из тоннеля метро. Они ослепляют меня, толкают в грудь тёплым воздухом, они гремят и стучат колёсами, они с нечеловеческой силой проносятся мимо размытыми пятнами… иногда останавливаясь, чтобы я мог видеть внутри фраз ярко освещённые окна с озабоченными лицами слов, чьи хозяева давно уже умерли.
«Чайхана» - это три скамейки, поставленные буквой «П». Раньше говорили – поставленные «покоем». Скамейки прижились у нас во дворе. С одной стороны в кустах сирени теряются стальные прутья забора, за которым желтеет здание бывшего детского садика. Теперь в это здание ходят молоденькие девчонки. Юношей почти нет. Зимой окна ярко светятся и в них видны девушки, слушающие преподавателей. Они пишут в своих тетрадках, перешёптываются друг с другом, а на переменках выскакивают на крыльцо входа и курят. Но вход расположен с другой стороны и не виден из «чайханы». Детский садик теперь стал институтом и ему, наверное, хорошо от этого. Во всяком случае, здание весело смотрит на людей чисто вымытыми окнами.
Густые тополя протягивают ветви над нашими головами. Совсем рядом протоптана дорожка, наискосок пересекающая двор. По ней тихо проходят люди. Многих мы уже помним в лицо.
Иногда стайки волчат зычно гыгыкая бредут по дорожке и бросают неприятные взгляды на нас, сидящих каждый на своём любимом месте. У волчат серые лица и они громко сквернословят. «Алкаши!» - говорят они, но мы не смотрим на них. Их время придёт, когда стемнеет. Тогда они будут возиться в «чайхане», которая ночью становится страшной. Поутру я убираю пустые «сиськи» - пластиковые бутылки крепкого пива «Охотник», осторожно собираю шприцы и пакеты из-под чипсов, сметаю в кучу окурки и плевки и отношу всё это к мусорным бакам.
Однажды я увидел подсыхающие потёки крови на скамейке и не мог подойти. Лёня-электрик принёс ведро воды и попытался смыть кровь, но получалось плохо. Мы застелили потом скамейку газетами, но они всё равно промокли от воды. Я так и не садился на это место. И вообще не мог там присесть. Зато через два дня прошли ливни… и всё стало по-прежнему, как будто небесная вода очистила всё прошлое.
А однажды я нашёл там тонкие женские трусики. Они были грязными, как будто их хозяйка не мылась много лет подряд. Меня тошнило, но я подцепил их веточкой и, отвернувшись, бросил в мусорный мешок. Но это всё же лучше, чем шприцы, которые пищат и злобно шевелятся в пакете и хотят вырваться наружу, когда я несу собранное к мусорному баку, далеко отставив руку от себя. Они опасны. В них шевелится грязная чёрнота.
В «чайхане» уже сидят Прошка и мающийся с бодуна Лёня-электрик. «О! Инвалидская парочка!» - говорит Прошка. Мы здороваемся, и Илья устало устраивается на своём любимом месте, закинув одну ногу на прислонённые к скамейке лыжные палки. Его ботинки покрыты пылью и подошвы у носков, которыми он так быстро шаркает по асфальту, скоро совсем протрутся. Наверное, скоро надо будет просить у Елены покупать ему новую обувь, потому что в ремонте уже откажутся брать чиненные-перечиненные ботинки. Само собой, она опять вздохнёт и скажет: «Раньше, хоть, можно было на протезном заводе со скидкой заказывать ортопедические. Помнишь, Илюша, как мы с папой и Валерой на Большакова ездили? Ты ещё там стельки хорошие были… пробковые». А Илья будет хмуриться, не глядя в лицо сестры. Он не любит вспоминать детство. Я бы, наверное, так не делал. Но я не помню ничего до прошлого года, когда Илья взял меня за руку и сказал: «Хватит хныкать. Ты кто?» И я не смог ему ответить.
Мы открываем первую бутылку и начинаем движение в будущее, к тёплому вечеру, чтобы в полупрозрачные сумерки разойтись по домам, до завтра. Я стою рядом с Ильёй и на душе у меня спокойно.
- На Сашкины сегодня пьём, - говорит Илья. – Он в 37-ю вчера помогал мебель таскать.
- В 38-ю, - говорю я и робко улыбаюсь.
Я люблю помогать хорошим людям. Наверное, стыдно признаваться в этом взрослому большому человеку, который не помнит о себе ничего. Даже имени. Сашкой меня назвал Илья.
Глава 17
Вика
- Интересно получается! - воскликнул Коваленко. – Глянь-ка! Вика, смотри, смотри!
Иллюминатор оглушительно дребезжащего старенького вертолёта, с его раздавленными комарами на пыльной поверхности стен и парой пустых молочных бидонов в углу, вызывал ассоциации с чем-то древним и основательно забытым. Вертолёт был прикреплён к «хозяйству Коваленко», где сам Игорь Антонович обладал властью карать и миловать, возвышать и опускать ниже плинтуса, а также даровать шубы со своего плеча и щедро делиться коньяком и спиртом.
Картинка, открывающаяся в иллюминатор этой расхристанной летающей древности, была какой-то по-детски нереальной, словно кадр из старого доброго фантастического кино. Впечатление усугубляла засохшая жвачка, чьими-то усилиями втиснутая в щель между стеклом иллюминатора и круглой обечайкой.
- Мать твою, раскорячился-то как! – восхищённо орал Коваленко, пытаясь перекричать двигатель и звонкую дробь алюминиевых бидонов.
Зелёная от болтанки Вика нехотя поглядела в иллюминатор. Её мутило, начиная с самого взлёта в аэропорту Кольцово, несмотря даже на пару рюмок коньяка. Коньяк они наспех распили с весёлыми американскими пилотами грузового самолёта, дожидавшимися разрешения на взлёт уже шестнадцать часов. «Наспех», потому что, по закону подлости, (закон Мёрфи, как говорят американские физики), это самое разрешение пилоты получили буквально через десять минут после знакомства.
Правда, крепенький невысокий пилот Тим Кроу, наотрез отказавшийся от коньяка, уже успел сообщить им, что за пьянство он терпеть не может бывших советских русских и украинцев ещё со времён Руанды. В ответ Коваленко похлопал его по плечу и сказал, что американский физик вьетнамского происхождения и отчаянный пилот Мин Хо, чуть не угробил его, Игоря Антоновича Коваленко в Калифорнии, когда они вдвоём, поддавшие, умудрились вылететь на новенькой «Сессне» мистера Хо на предмет любования окрестностями. И с той поры Коваленко, мол, не доверяет американским лётчикам, с которыми только что выпил.
Сейчас Виктории все эти подробности жизни Коваленко были безразличны. Более того, она охотно выкинула бы вниз все свои научные работы… а возможно, и самого Коваленко, лишь бы съеденное накануне овсяное печенье перестало стоять в горле отвратительным комком, выжидая удобной минуты, чтобы пулей вылететь наружу.
- Ни хрена себе! – взвыл Коваленко.
Господи Иисусе! Определение «ни хрена себе» показалось Вике слишком пресным. Нет, ребята, это всё равно, что назвать «Harley Davidson» велосипедом с моторчиком! Вика забыла о тошноте… глаза её раскрылись так, что, казалось, вот-вот выпадут…
Сидевший рядом толстый чинарёк из правительства тоненько взвизгнул и ухватил Вику за плечо. Заорала и заматерилась его охрана – два гладких дюжих бездельника, на присутствии которых настоял чинарёк.
- Давай вниз, водила! – Коваленко страшно раскорячившись, пробирался через путаницу коробок, узлов и ног. – Вниз, говорю, давай! Метров на пятьдесят подлетишь - ящик коньяка и недельный отпуск!
- Да ну его на хрен! – кричал в ответ взмокший пилот. – Ты смотри, Антоныч, смотри, что деется!
- Ложкарёв!!! Вниз, говорю! – ужасным голосом взревел Коваленко.
Вертолёт завалился набок и, как показалось Виктории, стал падать. Чинарёк вопил дурным голосом. Из носа его хлынула кровь. Вика саданула чиновника локтем, попав в жирный бок, и приникла к иллюминатору. Внизу проклятый кокон, тошнотно закручивающийся лохматыми спиралями, выбрасывал из себя длинные паучьи ноги. Они вырастали из вершины кокона и плавно тянулись на сотни метров в сторону, обрастая угольно-чёрными протуберанцами.
- Вон к тому гони, Ложкарёв! – кричал Коваленко тыча рукой куда-то в сторону.
Первая из гигантских арок уже впилась в старенькую «высотку», стоявшую сразу же за заводом «Промсвязь». Огромная дуга, образованная безумными вихрями, нависла над корпусами завода, не задевая даже мощную антенну на главном девятиэтажном корпусе. Высотку тут же обволокло чёрным. С дуги вниз полетела какая-то дрянь. Крыша монтажного корпуса завода быстро обрастала «чёрными саксаулами». Видно было, как по ней мечутся фигурки в комбинезонах, шарахаясь от летевшей сверху мерзости. Вот кто-то полетел вниз, отброшенный корявой ветвью, и безжизненно распластался на асфальте.
Солнце внезапно померкло. Над вертолётом, отбрасывая мрачную тень, пронеслась огромная чёрная полоса, похожая на струю вязкой взбаламученной жидкости. Вика невольно пригнулась. Рядом рыдал чинарёк, расцарапывая лицо и вырываясь из привязных ремней. Вертолёт дёрнулся в сторону. С грохотом покатился по рифлёному полу запломбированный ящик, обитый цинковым листом, и больно ударил Вику по ноге.
Вика вдруг поняла, что визжит от восторга и ужаса. Она смотрела сейчас на спину Коваленко, раскорячившегося у кабины пилота. Он обернулся - Виктория увидела его смеющееся красное лицо, блестевшее от пота.
- Не ссы, Капустин, по…бём и отпустим! – заорал он, хохоча во всё горло.
«Господи, да он псих!» - почему-то радостно подумала Вика. Больше всего на свете ей хотелось сейчас вырваться из потных объятий одуревшего чинарька и обнять хохочущего здоровенного нахала и матершинника Коваленко… и потом, скорее всего, грохнуться вместе с ним на землю, со всего размаху. Но – чтобы с ним, с ним, с ним!
...любовь…как не вовремя…всегда любовь не вовремя всегда…любовь!..
- Нормальный ход, Ложкарёв! – хлопнул Коваленко пилота по плечу. – Увернулись! Давай к базе! Коньяк ждёт, Ложкарёв, девки потные и горячие ждут!
Ложкарёв что-то неразборчиво ответил. Вика уловила только несколько матерных слов. Коваленко неприлично заржал и повернувшись к Вике, подмигнул.
- Касым, ты живой там? – крикнул он, глядя куда-то в хвост вертолёта. – Как там камера?
- Нормально, Игорь Антонович! – отозвался молоденький Касымов, которого теперь совсем не было видно за грудами ящиков. – Всё, как в аптеке, благодарение Аллаху милосердному!
Камера! Точно, ведь!
Под брюхом вертолёта торчал шар гиростабилизированной платформы, изъятой на УОМЗе, местном оптико-механическом заводе. Заводские клялись и божились, что платформа уже который год успешно работает. Пользуясь всеми преимуществами президентского карт-бланша, Коваленко «накрутил заводским хвоста», как он сам похвастался, и платформу на вертолёт установили за полтора дня. К платформе прилагался молчаливый Ренат Касымов, бывший для всех просто Касымом. Он следил за работой платформы, попутно выполняя роль видеооператора, ловко орудуя джостиком. Даром, что на платформе стоял шведский тепловизор фирмы «SAGEM» и камера «SONY». За всей этой музыкой требовался уход и присмотр.
- Всё записано и пишется дальше! – крикнул Касым.
- Б…дь, топлива толком нет, ещё бы покрутились, - ответил Коваленко, утирая пот со лба. – Ну что, председатель комиссии, жив-здоров?
Чинарёк полуобморочно висел на ремнях.
- Ох… - ответил за него один из охранников. – Ну, вы, ребята, даёте…
Вика поднялась и сделав несколько шагов на ватных ногах, обняла Коваленко. Целуя его в шершавую загорелую шею, она вдруг быстро укусила Игоря Антоновича за ухо и прошептала:
- Коваленко, сволочь, я в тебя влюбилась!
Она чувствовала, как глубоко и мощно дышит его грудная клетка, как напряжены мышцы его крепких рук, - она вдыхала запах сигарет и коньяка, чувствуя, как подгибаются её ноги…
- Садимся! – крикнул Ложкарёв.
- Эй, солдатики, - сказал над ухом Вики смеющийся Коваленко. – Председателю нехорошо. Прикройте его чем-нибудь… и пусть переоденется в армейское прямо здесь. Нехорошо, вдруг кто из прессы увидит?
Он повернул голову Вики и поцеловал её в губы.
- Живём, криптолог? Не жалеешь, что со мной связалась?
- Живём! – улыбаясь, ответила Вика. – Не жалею.
Вертолёт описывал лопастями странно ленивые круги. Злобный Ложкарёв, стоя у кабины, жадно хлебал из пластиковой бутылки «Кока-колу», запивая её коньяком «Русский» из только что открытой плоской бутылки. Спокойный Касымов хлопотал у платформы. Несколько ребят из «команды психов», как за глаза и в глаза звали «хозяйство Коваленко», уже скачивали видео на два ноутбука, шумно матерясь в брюхе вертолёта на мешающие им ящики. Попутно доставалось и охране переодеваемого чинарька. Охрана злобно огрызалась.
Фантастические дуги, выброшенные коконом, продолжали набухать, будто вытягивая соки из земли близлежащих окрестностей. В воздухе стоял вой сирен, крики громкой связи, взрёвывание двигателей и густой мат. Какой-то идиот, разворачивая танк, своротил штабель груза и теперь танк медленно пятился назад, шлёпая намотавшимися на гусеницу тряпками и проводами. Метались медики в балахонах высшей защиты.
Вся эта суета отражалась в огромных синих стёклах Дворца спорта - угол улиц Серова и Большакова. В полутора кварталах от Дворца кокон дышал и раздувался, покачивая десятком толстых шевелящихся арок.
- Игорь Антонович, эвакуация! – тревожно окликнули их из ближайшего фургона Газ-66.
- Пусть на х…й все идут! Физикам и здесь хорошо! Это контакт, мальчики, понимаете? Контакт! – орал Коваленко, отмахиваясь от сотового, который пыталась всучить ему перепуганная дамочка с потёками туши на щеках.
Вика вспомнила своего квёлого мужа-педрилу, маминого подъюбочника, и расхохоталась. Чёрт возьми, страшно, очень страшно… но всё вокруг - это жизнь! Пыльный УАЗик сердито рявкнул у неё за спиной. Вика обернулась и увидела Романа, торопливо спрыгивающего на покорёженный гусеницами асфальт.
- Welcome! – почему-то по-английски сказал он, размазывая по щекам грязь. – Игорь Антонович, Джефферсон с Зайковым погибли на восемнадцатой точке.
Кто-то ахнул. Коваленко медленно выругался.
- Химзащита! - заорал криво висящий динамик с фасада Дворца спорта. – Солнцев, Натансон и Реми – срочно в контору на совещание. Коваленко, Роман, Шиловская, Фруман – тоже! Второй этаж, направо, второй этаж, направо!
Сотовый Вики Шиловской запищал.
Глава 25
Анна (дневник)
«…Вот спросите меня: «чего тебе, Анна, больше всего сейчас хочется?» И отвечу: по траве босиком, и чтобы солнышко, и ветерок теплый такой, а может быть даже и дождичек. Только не этот туман, и не бесконечные мысли на неинтересные, но насущные темы – что принести, как помыть, где и как приготовить. Ведь даже с детьми поиграть некогда, а как хочется. Леночка смотрит тоскливыми глазами – обнять бы её, остальных всех приголубить.
Некогда, некогда, некогда…
Просто крепостная крестьянка Анюта! Весь день крутишься, а к вечеру ни на что уже глаза не глядят от усталости. А голова свободна – думай, сколько влезет, пока мозги не распухнут.
Сколько времени уже в дневник не писала? Почти две недели, - если только внутренние часы не идут, как механические, сикось-накось. Как началась эта круговерть – раза три, наверное, и выбиралась к дневнику. Какое уж тут эпистолярное творчество, ёлки-зелёные! Хронологию бы зафиксировать… плюс, минус лапоть.
Ну да ладно, Анна, хватит ныть. Можно обреветься вдрызг, да только ничего не изменится.
Итак – запишем то, что важно… а что важно? Да всё, и – ничего. Вроде, как в квартальном отчёте. Каждая цифра сама по себе – маленькое событие, сопровождающееся какими-то действиями, телодвижениями работающих, плавным скольжением денег и повседневными мелкими происшествиями. Ну, типа, графа «канц. принадлежности». Подумаешь, «оплачено такому-то по товарному чеку столько-то рублей за две пачки бумаги «Снежинка». Для бухгалтерии – дел на полминуты. А ведь кто-то тащился в магазин, покупал эту бумагу, прятал в карман товарный чек, запихивал покупку в пакет и тащил на работу. По пути, возможно, встретил знакомого, покалякали о том, о сём. Возможно, этот человек думал о чём-то грустном, а может, хохотал всю дорогу… а у бухгалтера всё это отложилось в одной строчке.
Вот так и у меня – ворох мелочей, из которых, как из паззлов, пёстрых по отдельности, складывается довольно-таки серенькая картинка.
Илья умудрился простудиться. Мало нам проблем с ребятишками, за которых я каждодневно молюсь, чтобы не заболели – это было бы просто катастрофой! Наверняка Илью на пожарной лестнице просквозило. Бегают вдвоём с Мёрси курить, торчат там по полчаса, шушукаются. Я, между прочим, тоже поговорить «за жизнь» хочу. А приходится – только о хозяйстве, о сиюминутном. Ну да, о чем ещё ему говорить со взрослой тёткой… хлопотливой матерью семерых… десятерых детей. Ха-ха-ха.
А вообще, ослаб он, вот хворь и прицепилась. Илье отдых нужен, нормальный покой, хотя бы иногда. За спину то и дело хватается, разгибается с трудом. Но ведь какой упрямый! Предложила растереть немножко – категорически отказался. На ночь говорю – давай теплое молоко сделаю, с содой, с мёдом, полечи горло-то? Так ведь нет – он, видите ли, «уже не пацан, мама-Аня, хоть и молод душой»! Ну да, конечно, вполне зрелый мужчина для того, чтобы водку пить и пивом запивать. Хорошо, хоть не куролесит, когда опьянеет, не злится, как это у некоторых бывает. Вначале (и это самый для нас приятный этап) разговорчивым становится, острым на язык… а потом, косея, начинает впадать в сентиментальность… и на третьем этапе умолкает, засыпая на ходу. В таких случаях надо присмотреть, чтобы спокойно лёг – он сразу отключается и спит до утра.
…у Вовки горло – слабое место. Чуть – и зацарапало, и сразу – температура. …
…мама, сделай молока, а?..
… мама!!! «брызгалка» есть у нас, и этот… аспирин?..
…лучше парацетамол, сынок, и на ночь. Я траву заварю – завтра полощи горло весь день, каждые два часа…
Просила Мёрси: «Поговори хоть ты с ним!» Та вздёрнула носик, фыркнула: «Оно вам надо – Илью воспитывать?» Тяжело с ней…
Неужели правду говорят – мать и взрослеющая дочь никогда не найдут общего языка? Ох… так и кажется, что они мне не доверяют. Настороженные такие... Как глупо! Нас и так мало – и всё равно чужие друг другу.
…а чего ты ждала, Анна? Ласкового неженатого массовика-затейника?..
С Сашей проблем нет. Он добрый - необыкновенно. Как он с ребятишками возится! То играет в кубики и машинки, - ползают ввосьмером по полу кучей, высунув от усердия языки, и наперебой жужжат, как моторы: «Ж-ж-ж-ж!». То изображает слона, который воюет с хитрыми мартышками, - детишки виснут на нём со всех сторон, приручают слона. А Кондрат потом становится вроде как мальчик-погонщик – важный такой, серьёзный…
………
Только боюсь я его, Сашу. И стараюсь не прикасаться к нему. Как-то вместе бутыли с водой из тележки выгружали на кухне – так близко к нему – в глаза глянула, а там… там смерть, кровь, боль, страх. Я такие глаза видела у парней, что через Афган и Чечню прошли. Молчаливые ребята… а глаза чумные. Кто же он такой, интересно? И жалко его, и страшно. Но отчётливых картинок не было…
…если только не считать того, что у меня возникло смутное видение каких-то бесконечных тяжёлых битв. Странно, сейчас, вроде, и не воюют так… многочисленными армиями, с сотнями километров линии фронта, с колоссальными скоплениями озлоблённых людей. Сейчас воюют как-то по-другому. Вон, вспомни хотя бы кадры новостей со всех локальных войн…
Правда, человеку одинаково больно получить пулю что в «незначительной стычке», что в «исторической битве, определившей решающий перелом в войне». Это вам любая мать погибшего солдата скажет. Потому и не люблю, когда пацаны начинают меж собой спорить, кто из каких стран на войне больше народу потерял… увязывая это с победой.
Это для меня всё равно, что спросить человека, как он желает получить палкой по голове – с историческим замыслом или просто так? Вот ни черта человеку от этого легче не будет! Я так думаю.
Впрочем, муж снисходительно сказал бы: «Аня, что ты во всём этом понимаешь? Не грузись понапрасну!»
И что я могу понять в Сашке?
Да, в общем-то, это всё сейчас не самое главное. Это всё быт. Люди, проблемы, заботы - это всё решаемо. Главное вот что – СНЫ.
Но – тихо, тихо, Анна! Никому не говори. Только в дневник!
Похоже, я схожу с ума, граждане дорогие. Или это называется шизофрения, или паранойя или ещё как-то? «Маниакально-депрессивный психоз». А может у всех мозги так устроены – ведь говорят, что во сне мозг избавляется от ненужной информации, и вроде как сосредотачивается на самом важном? А что может быть важнее, чем разобраться в ситуации? Анна, не лукавь – ты не успокоишься, пока добросовестно не разложишь всё по полочкам. Вот и придумала себе демона, похожего на…
…на Илью, да-да-да, потому что он всё равно тебе нравится, Анна, не обманывай себя…
…и вообще нормальной женщине нужен мужчина… «это нормально», как круто говорил крутой герой крутого боевика…
…похожего на Илью. Потому что он - единственный здравомыслящий человек во всей компании. Надо налаживать отношения и пытаться серьёзно обсудить, что происходит… «что было, что будет, чем сердце успокоится».
А пока – этот мир становится более или менее понятен. По-женски понятен. Я и сама постепенно во всём разбираюсь. Анна Сергеевна – она такая, всё-таки, молодец! (ха-ха, себя не похвалишь – никто не…) А может этот Демон и в самом деле существует? Ох, так хочется, чтобы он опять пришел и говорил. Столько вопросов… никогда в жизни не было СТОЛЬКО вопросов и – возможно - таких ИНТЕРЕСНЫХ ответов! Ради этого можно и побояться немного, правда? Я же всегда «болею» от слова «интересно». Оле-оле-оле-оле… болеем за своих…
Вот только почему-то рука не поднимается записывать все ответы. А надо бы! Вопрос-ответ, вопрос-ответ…запиши, а то ведь всё забудется. Впрочем, забудешь такое, как же…
Ну вот, мною и приняты два принципиальных решения:
- продолжать налаживать отношения с Ильёй; попытаться его разговорить... а там видно будет;
- начать записывать ответы на важные вопросы. Если, конечно, сны продолжатся…
Посмотрим, что из всего этого получится. А сейчас заканчиваю, потому что засиделась - уже поздно, а улице стемнело. Дети давно спят, да и все остальные, наверное, тоже. Пора идти. До встречи, дневничок! (улыбающийся смайлик; ниже нарисована смеющаяся кошачья мордочка)
Вот, кота нарисовала почему-то. А ничего кот… смеётся. Говорит, мол, всё будет хорошо, Аннушка, всё будет хорошо!
Ах, эти коты – такие обманщики!» (подмигивающий смайлик)
***
Анна сложила исписанные страницы и убрала в ящик стола. Спрятала, потому что, придя сегодня вечером в квартиру, обнаружила на полу разбросанные чистые листы. Каким-то образом они упали со стола, а у некоторых были погрызены и измусолены уголки.
- Ах ты, котяра! – вслух сказала Анна – Всё-таки шалишь тут без меня!
Перед уходом она налила в блюдце ряженки, а из испорченных листочков свернула бумажные бантики – пусть играет животинка… а то, наверное, ему теперь скучно одному. Анна-то целыми днями пропадает в детском саду.
Выйдя на крыльцо, Анна обнаружила, что уже порядком стемнело и весь двор заволокло клубами непривычно густого тумана, отливающего в темноте чем-то перламутровым. Это что-то новенькое… а между прочим, даже если бы всё было по-прежнему, то всё равно - она никогда ещё не выходила на улицу так поздно.
-Что нам было сказано? – преувеличенно бодро сказала Анна – «Уж чего-чего, а тумана тебе нечего бояться». Да! И я не боюсь. Кота приручила, Пса приручила, и тебя тоже приручу.
Прикинула расстояние от подьезда до крыльца детского садика…
…если идти по прямой и очень быстро, то минуты за полторы можно…
…главное – никуда не сворачивать…
…смело шагнула вперёд и сразу погрузилась в вязкую морось, полностью потеряв что-либо из виду. Кожу закололо иголками и заныло за висками. Анна, стараясь выдерживать направление, быстро, почти бегом, пошла вслепую. Но, почти сразу же, споткнулась и упала на четвереньки. Издевательский хохот оплеухой ударил по голове, хотя уши и казались заткнутыми ватой.
Ошеломленная Анна попыталась встать и… почувствовала ощутимый пинок под мягкое место! «Ах ты, гад! Издевается!» - мелькнуло в голове. Она быстро поднялась на ноги. И – заработала мокрую, омерзительно горячую пощёчину. Взвизгнув, она помчалась вперед, со всего размаху врезалась в ограду, ощупью нашла калитку и рванула прямиком по дорожке к крылечку. Еще раз споткнувшись на первой ступеньке, она чуть было не упала, но наткнулось на что-то большое, крепко схватившее её…
Она истошно завопила, задёргалась…
- Я не уроню!
Анну била крупная дрожь. Щека горела, копчик ныл. Она подняла взгляд. Саша! Он держал её за плечи и встревожено глядел прямо в глаза… впервые за всё время их знакомства.
- Не надо кричать, – рассудительно, как трёхлетний ребёнок, сказал он. – Анна домой пришла, да! – Он крепко обнял её и повернулся спиной к туману, как будто укрывая, защищая женщину от неведомого врага.
…ты проиграл! Ты повержен!..
…падение…
…собаки… жаркие пасти, жадно рвущие плоть…
…тьма… разорванные мышцы… боль…
- Илья сказал, что волнуется. Мёрси сказала, что надо идти. Я тоже сказал, что волнуюсь. Туман такой некрасивый, как дохлая рыба. Мы хотели вас искать. А я сказал, чтобы Илья и Мёрси с детьми посидели. Я один к Анне пошёл, да!
- Ох, Саша… спасибо тебе. На полчасика раньше бы…
Ну что, Анна, получила плюху? «Нечего бояться, нечего бояться»! И под зад коленом и по физиономии наотмашь… на лбу завтра будет шишка…
- Санечка, пойдём домой, а? Страшно сегодня… и спать уже пора. Пойдём скорее к деткам нашим, а?..
Они зашли в детский садик. Анна плотно закрыла входную дверь на щеколду и, уже стараясь успокоиться, начала подниматься вслед за Сашей по лестнице, придерживаясь рукой за перила. Между первым и вторым этажами, она опасливо обернулась – ей показалось, что в дверь ударило что-то мягкое и тяжёлое. Но всё было спокойно. И только уже укладываясь спать, когда Илья и Мёрси торчали в «курилке» и Сашка пошёл «шугануть их», по просьбе беспокоящейся Анны, она заметила несколько дохлых рыбок, плавающих в аквариуме.
Да, рыбы появились. Во всех шести аквариумах. Они плавали кверху брюшками, отблёскивая чешуйками в неверном свете оплывающих свечей. Если посмотреть внимательно, можно было увидеть на дне мёртвых улиток. Они вяло колыхались в воде, вывалившись из крохотных раковин…
«Это уж я уберу завтра! Возьму сачок и потихоньку выгребу эти трупики», - подумала Анна.
Она не стала никому ничего говорить. Засыпая, она немножко погордилась своей выдержкой и силой воли. Мёрси, например, сразу подняла бы шум и, хватая всех за рукава, немедленно потащила бы всю компанию к аквариумам.
Ещё один день подошёл к концу.
Илья, укладываясь, попросил Сашку сказать какую-нибудь цитату. Сашка встал, заложил руки за спину и нараспев прочитал:
- «Все выдающиеся люди выходят из третьего сословия. В империи, где существуют только великие и малые, нет никого, кроме наглых господ и гнусных рабов. Одно третье сословие, занимающее промежуточное положение между знатью и чернью, рождает искусство, просвещение и все великие идеи, полезные человечеству».
- Что-то знакомое, - сказал Илья.
- Пьер-Огюст Карон де Бомарше, «Мемуары», - робко сказал Сашка и улёгся.
- А кто это? – спросила Мёрси, отчаянно зевая. Все уже привыкли к тому, что спрашивать Сашку, откуда он набрался разнообразных сведений, было бесполезно. Промолчит, виновато улыбаясь, вот и всё.
- Тот самый, который «Женитьбу Фигаро» написал, - ответил Илья.
- Я такое кино видела, - гордо заявила Мёрси. – Там Андрей Миронов играл.
- Между прочим, в 1776 году Бомарше убедил Людовика XVI поставить оружие, боеприпасы и корабли для США. В смысле, тогда ещё не США, а тем нескольким областям, что воевали с Англией за независимость. Людовик вначале хотел оказать помощь Англии, но Бомарше его убедил, - поднял палец Илья. – А ещё Бомарше изобрёл анкерный механизм для карманных часов, что резко уменьшило их размеры.
- Ни хрена себе… - пробормотала Мёрси. – И откуда ты только всё это знаешь?
- Странствуя по свету, мадам, я не закрываю глаз! - ответил Илья, явно кого-то цитируя.
Они ещё долго о чём-то переговаривались, но Анна уже проваливалась в сон…
Сашка нёс её на руках в тумане. Было холодно. Тонкая ткань ночной сорочки Анны не спасала от холодной стали рыцарских лат...
СКАЧАТЬ ПОЛНЫЙ ТЕКСТ ПРОИЗВЕДЕНИЯ
Переход в раздел Библиотеки
